Я ослепителен, я пионер, я так хочу умереть от любви

Дюшан - и хоть ты заебись березовой палкой!


La jeunesse c'est moi
zabriskie_joint
«История игрушек» (третья; первых двух не видел) – конгломерат ужасных проебов. Фабричная американская игрушка подволакивает специальный код в не меньшей мере, чем филимоновская или, там, «Гжельского куста»; из Мистера Картошки, к примеру, мог бы выйти эдакий стейнбековский «солильщик земли» (в военные годы игрушку даже не хотели выпускать, сочтя кощунственной). Но в фильме марсиане и динозавры ведут себя примерно одинаково, сливаются во вздорное, шумное, немаркированное стадо, способное, максимум, на взаимовыручку. А с литыми чушками и игры соответствующие – метнуть в них чем-то и смотреть, как падают и стукают. Получается, что маленьких мальчиков интересует только проекция первостепенных нужд: собака (от собак тут в глазах рябит, даже лошадь поскуливает), девочка (Пастушка), деньги (Свинья), – и засылка своего агента-аватара (Вуди) в это проекционное логово. Насколько я помню, это не так.
Точнее, сам хозяин действует как раз в правильной модальности звездных войн пополам с бандитизмом на Диком Западе, хотя и ее авторы снисходительно упрощают (см.пролог и эпилог). В недетализированном, неубедительном и несоблазнительном мире игрушки вязнут, когда от хозяина-ребенка уходят и достаются взрослым – сценаристам и мультипликаторам.
К началу «Истории» прилеплена «пиксаровская» же миниатюра «День и ночь», где детская картина мира реализована в сто раз полнее и любопытнее: всюду лежат вещи, а мимо ходят большие кляксы, от которых становится то светло, то темно. Иногда кляксы обнимаются и меняются местами. А почему дети должны переживать за существ, которым можно безболезненно отламывать головы, но которых почему-то нельзя тискать, я не понимаю. Особенно, если эти существа настолько похожи друг на друга, настолько вяло шутят и принимают настолько рациональные решения. Таких, по-моему, и сжечь не жалко (тут, кстати, нашлись исследования, в ходе которых мышам «выключали» гены, кодирующие белки AC1 и AC8. Генетически модифицированные животные реагировали на повышение температуры, однако не чувствовали боли от формалина, нанесенного под кожу).
Эти «Игрушки» суть именно такое ГМО, ряд слабых конвульсий и ощетиниваний, переживаемых трезвым умом в близости от умов детских, полная блокировка фантазии и выброс поддельных защитных острот. По бартовской классификации, сам мультик и есть одноразовая «катастрофическая» игрушка («Пиксар» штампует запаски каждый год), тогда как игрушка должна быть «кризисной» – конструктором с восстановимым гомеостазом, инструментом получения новизны, а не замещения имеющегося износившегося. Игрушка-катастрофа «подобна иссушенным головам хиварос, где в масштабе яблока воспроизводятся все морщины и волосы взрослого человека», она «учит жестам, в которых нет ни риска, ни удивления, ни радости». Film (d’animation) Capitalisme.
В рассказе «Все тенали бороговы» заброшенные на миллион лет назад игрушки будущего отбивают у детей понимание евклидовой геометрии, лингвистических структур, логики и прочего; «История» работает наоборот – обмораживает всякую игру и всякое волшебство, взамен предоставляя сомнительное – тем паче для анимации – веселье 3D (полтора часа смотреть на голограмму, велика потеха). По-моему, в этом и смысл аттракциона: чтоб родители откупались от детей билетами в три раза дороже обычных, как будто бы устраивая тем самым тройной праздник.

Послал нам бох йолочку
zabriskie_joint
Под Каннский ажиотаж решился пересмотреть «Тропическую лихорадку», которую любил меньше «терапевтических» фильмов Джо (хотя в случае с ним «любил меньше» значит «не взял бы на необитаемый остров, но взял бы, скажем, на необитаемый полуостров»), и посмотреть наконец «Таинственный полуденный объект», который раньше остерегался относить к «подлинной» его фильмографии (а «Железную киску» до сих пор остерегаюсь и потому не смотрю).
В «Лихорадке», кстати, упомянут вскользь дядюшка, умеющий вспоминать свои прошлые жизни. А в «Объекте» пересказана легенда о ведьме-тигрице, заманивающей охотников в чащобу (интересно, у тайцев это корневая фигура, вроде Бабы-Яги, или Джо ее сам облюбовал?), но пересказана в самом конце, когда игра в cadavre exquis (якобы изобретенная Бретоном, у нас в школе это называли «завертушки»; в Японии существовала традиция рэнку – «дописываемых стихов») заходит в тупик. Доверчивая, релятивная техника рассказа – «а что будет, если надеть аквариум, самовар и пепельницу?» (если надевать только всё лучшее сразу, будет китч) – чревата опасностями: в какой-то момент «завертушка», раскинувшись уже и вверх, и вниз, стопорится, и в «Объект» – как у Киаростами, но веселей, – влезает съемочная группа с детьми и объявляется обеденный перерыв. Тот же, по сути, уход в джунгли, прыжок в пещеру, тот же тигр. Горячечный детский гон как бегство из фрактального повествования, не рояль даже, а бубен, ксилофон и свистулька в кустах – это, видимо, самая результативная хитрость у современных азиатов (см. летающая тарелка у Цзя, отплытие в море у Цая). Тигр-освободитель, санкционирующий перескоки от красного к круглому, конечно, полезен рассказу: он самый амбивалентный образ, одновременно солнечный и лунный, полуденный зиждительный (движение посолонь – рождение, восстановление) и полуночный хтонический (движение противосолонь – забвение, стирание). Бык, чей призрак ни с того ни с сего тоже появляется в «Лихорадке», выполняет схожие символические задания – его борют, его седлают. В китайском буддизме, который, судя по всему, построже тайского, тигр – одно из Трех Бесчувственных Существ, олицетворяющее злость, наряду с обезьяной – символом стяжательства, и оленем – олицетворением похоти. У Верасетакула эмблематика гораздо мягче и расплывчатей. Забавно, что противостояние с тигром пришлось делать при помощи loop, снятое животное просто «зациклили»; в предыдущих сценах герой, превозмогая сон, видел «себя» ползущим мимо.
В общем, очень странно, что эти беспроигрышные методы (сюжеты-василиски; прерывание бредом; иллюстрации устного творчества, которые не исчезают после смолкания; персонажи в добрососедстве с рассказчиками) и эту очевидную картину сообщающегося сиамского мира, где объекты равнозначны по праву запечатленности (духи входят в тело только во сне, когда «запечатление» тормозит; оборотничество не терпит свидетелей; видеоарт, инсталляции и даже придаточные промоматериалы дополняют само кино) и охотно друг в друга перетекают, – странно, что это всё настолько не популярно. Впрочем, чтоб так непринужденно прерывать и иллюстрировать как бы «без разрешения», чтоб вгонять в такую сладкую прострацию, нужно самому быть таким вот из подола выпавшим «таинственным объектом», чужая душа которого – котёнки и тесёмки (как ни стараюсь, не могу отогнать мысль об инкубаторских тайских shemales). В одном интервью с Джо я прочел, что в Таиланде до 70-х годов пленки развозили без звуковых дорожек, а озвучивали их уже на местах актерские труппы. Вот эта «задержка в цивилизации», в широком смысле, по-моему, для него не менее важна, чем воспитание совриском.
И как же все-таки отрадно, что, несмотря на завтрашнюю его «ветку» и, соответственно, превращение в легальную «звезду», Апичанпонг Верасетакул остается абсолютно foolproof, в изоляции от кинотеатра «Боммер» и прочих дебилов. Если «Дядюшка Бунми» продолжает извивистую линию «Объекта» и «Лихорадки», то скорей бы ему дали денег на продолжение ступорозной линии «Благословенно вашего» и «Синдромов и века».

(no subject)
zabriskie_joint
Новый год отпразднован


(no subject)
zabriskie_joint
Сколько он ни пел о том, как хорошо делать всё, что вздумается, пускай даже умирать, и о Флориде "реднековской Ривьере", сколько ни шутил о сальных волосах и ни простанывал самые длинные и непопулярные слова английского языка, больше всего я продолжаю любить вот эту его маленькую песенку:

Miss Mary took a shower and she showed herself to me
she said that God and all his glory was revealed to her carnally
she said she'd been with no man, but she must have been with me
and when I felt her with my finger, the proof burned my belief
so how much can I stand, I'm just a mortal man
I wring my praying hands, she stands there before me
c'est la vie, whatever that means, la di da
and a Doris Day, que sera sera
c'est la vie, whatever that means, la di da
and a Doris Day, que sera sera

Самое время для рождественского чуда; официальное подтверждение еще не поступило.

Пустые холмы
zabriskie_joint
На новой волне интереса к Серра, пущенной в связи с обнаружением "Креспии", нашел подходящий абзац у Кутзее в "Foe" такой скупой мистификации по "Робинзону Крузо": Time passed with increasing tediousness. When I had exhausted my questions to Cruso about the terraces, and the boat he would not build, and the journal he would not keep, and the tools he would not save from the wreck, and Friday's tongue, there was nothing left to talk of save the weather. Cruso had no stories to tell of the life he had lived as a trader and planter before the shipwreck. He did not care how I came to be in Bahia or what I did there. When I spoke of England and of all the things I intended to see and do when I was rescued, he seemed not to hear me. It was as though he wished his story to begin with his arrival on the island, and mine to begin with my arrival, and the story of us together to end on the island too. Let it not by any means come to pass that Cruso is saved, I reflected to myself; for the world expects stories from its adventurers, better stories that tallies of how many stones they moved in fifteen years, and from where, and to where; Cruso rescued will be a deep disappointment to the world; the idea of a Cruso on his island is a better thing than the true Cruso tight-lipped and sullen in an alien England.

***
Последний понравившийся прокат: "Антихрист", "Посылка", "Мелодия для шарманки", подтверждает догадку, что хорошие "нормальные" фильмы сейчас делать нельзя; любая удача обеспечена реакциями и переживаниями не столько кинематографического, сколько энтеогенного, болезненного или, пользуясь модным словом, гипнагогического характера. По одному действенному принципу "противится весло".

***
Снился уездный город середины 19-го века, а в нем закрытое общество "Видевших медведей на улице". Мелкопоместное дворянство, послы, авантюристы, как говорится, всех мастей. Каламбуры, фанты и рояль. Одна девушка, вероятно, из посольских, с тревогой смотрит в окно. В следующем кадре мы видим, как сквозь тайгу прет гигантский, больше царской резиденции, бурый медведь. На рев его отзываются розовые молнии, в белых сверкающих глазах нет зрачков. Преодолев азиатскую часть России, медведь останавливается у Урала и говорит: "Прошу тебя, расступись".

Вот тебе онучи – утрися, вот тебе обрывок – удавися
zabriskie_joint

Жаль, конечно, что все свежие хиты приходится рьяно оправдывать, но все-таки попробую оправдать и «Белую ленту», полгода как по-русски костеримую.
С тем, что Ханеке, несмотря на диплом, слабый философ и, вопреки пожеланиям аудитории, совсем уж немощный метафизик, давно пора свыкнуться: взвинченным пересказам Камю/Кафки и свидригайловским переездам в Австралию он, очевидно, не изменит никогда. Такое устроение ума – «анализировать природу того», «вскрыть язву сего», для меня это всё тарабарская грамота, телом без органов наговоренная; мне из всех его синопсисов только новый интересен, про неприкаянность старческой сексуальности. А вот чем Ханеке силен, так это урезанием, недомолвкой, снимающей между фильмом и синопсисом тождество. Т.е. «затронул вопрос» – и отпрянул, «поднял тему» – и уронил; если у пословиц и крылатых изречений, к которым его «анализы» и «вскрытия» легко сводимы, отщипнуты концы, то больше не скучно. Тоже школьническая плутня, однако же работает.
В «Белой ленте» к недосказанной банальности вынуждает сам формат стиснутой многосерийки (это как уголовное дело купировать за счет улик), и в ущерб всем потенциалам: диалектике, догме, детективу, – простирается панорама. Поверхностная, безусловно, зато, так сказать, мировая. И более всего своей цинковой наглядностью похожая на погост, где под конкретными луриками вычеканены обобщенные упреки. Абсолютность и ясность «Мушетт» Ханеке невпотяг, равно как бергмановское ковыряние (а в купированном сериале и некогда), но панорамный порядок он установил: скатерки кружевные, стаканчики граненые, хам грядет.
Вообще, «Лента» – очень сельское кино, академическое кантри. Из города, куда улепетывают на придуманных, как мы помним, для остановки инцеста велосипедах, не возвращаются, а местный режим емко описан у Бунина в «Деревне» (поставьте, пожалуйста, хорошую песню для Дорогой Бетси). Главный принцип – обрядовость, главный календарь – от заговен до разговения, главное событие – пожар, главный парадокс – что птичек сшибать можно, а кушать нельзя. И птички, живые с распятыми, и обряды, покосы с рукоцелованием, и прочие псовки-золовки, керосинки да гумно собачье в фильме тщательно прорифмованы, ритмизированы, с первого захода даже не уличишь. А главное, поверхностный Ханеке, всегда орудовавший сторонним свидетельством, экраном, всяческой трансляцией, постлал себе идеально скользкую поверхность – Geschichte, полусплетню-полубайку, недостоверный рассказ из давней жизни. И вместо мнимого поучения, которое из кино не явствует, а самозарождается от склонения к версиям, лучше принять Ханеке черным по белому, с его протокольностью: в желуде вызревает дуб, в дубе вызревает гроб. Забавно было бы, кстати, пускать «Ленту» грайндхаусом с «Германией, год нулевой», я вот так и поступил.



Чтоб вновь заря твоя сверкала
zabriskie_joint

Что мне нужно делать – так это мешать себе, себе докучать, поступать, как не считаю нужным. Тогда, от саботажа аккуратных пресуществлений, от планомерного срыва гомеостаза, и засочится медвяная падь, и наступит ласковый май. И перестану я, шумя и паясничая, резиновым призраком кружить вокруг самоотверженных, совсем не красивых женщин, в правдивом неистовстве ласкающих друг друга. И поглотят меня с концами сны, в которых дети насмешливо, как лепреконы, читают мне нотации. И от теневого канта, отбрасываемого Марианной Фэйтфулл, отделится Уля Громова, о которой, кроме звезды на спине, я помню одно: что у нее «были не глаза, а очи».       


Кроме шила и гвоздя
zabriskie_joint

Читаю Тан-Богораза – человека, вызубрившего чукотский фольклор и консультировавшего даже шаманов, когда те забывали, каким заклинанием лечить весеннюю слепоту. Попал он туда в ссылку, с формулировкой: «О Средне-Колымске мы ничего не знаем, кроме того, что там жить нельзя. Поэтому мы туда и отправляем вас»; жизнь в поселении описывает как «цветную и веселую», поскольку всеми ссыльными двигал задор – вернуться и «додраться». Этнографом, а тем более беллетристом, стал как бы от той же жажды деятельности, от задора, в кризисе и истощении. Читать его сейчас мне даже полезней, чем простецкие изложения теории катастроф: в первом же рассказе, допустим, чукчей с преуспевающего стойбища очень настораживает растущее поголовье важенок и отсутствие оводов. И когда по округе начинает кататься на красных оленях Дух Заразы, все с нескрываемым облегчением раскладываются по чумам помирать: значит, Хозяин, двадцать лет гостивший на дальнем западе, наконец взимает долг. Упивается слезами осиротевших старух, похищает девушек (чтоб выколачивали снег из пологов – sic!), уводит беспризорные стада – в общем, чистит свою плоскую тундру от гостей.
Язык тут такой же непредумышленный, как и вся северная затея автора, каждое слово – твердая мерзлая ягода, дробинка. «Зачем ты лезешь к живым, ты, неубитая? Иди назад, беглая тварь! Удавись, заколись!». «К горлу подкатывалось что-то большое, колючее, как клуб мышиной шерсти, отрыгнутый отравленной лисицей». «Я лежал шесть ночей, как гнилая колода, рядом с мертвецами, потом уполз оттуда, как подбитая куропатка» и т.п.

И всё было бы замечательно, когда б я этим довольствовался. Но нет же: точно так же бьюсь над кельтскими календарными песнями и виновато, как кормленый волк, смотрю карнавалы из «Плетеного человека». И на каждый завет оленного народа: рысь два раза не атакует, теплой крови много пить нельзя, – мне нужна ответная чернокожая служанка, которая, пока работодатели-креольцы отвернулись, перекрестится при виде сойки, так как эта птица – шпионка ада. Дисперсная, маловерная моя душонка тоскует повсюду: по Люксембургу и Югре, Беловодью и Миннесоте, по саванне и бушу, по горам и долам. Я томлюсь до слез своей стоглазой, зряшной любовью ко всем недосягаемым местам, прошедшим временам и незнакомым животным. Заряди меня, кажется, в пушку – и запорошил бы всё на свете.

Смешно, кстати, с каким дословным пониманием своих образов умирали некоторые люди. Мата Хари послала расстрельной бригаде воздушный поцелуй и сказала: «Мальчики, я готова». Огюст Люмьер пробормотал: «Похоже, у меня кончается пленка». А Лев Николаевич Толстой залихватски крякнул: «Люблю истину!».


Плохие молнии попадают в ад
zabriskie_joint
Всё, что мне осталось: комиксы о похождениях Женщины-Мошки (ничтожнейшей из противниц), детективы об убийствах в розарии (следствие ведет слизень), дешевая прохановщина об извечном барабане "Поля чудес", питающем своей энергией кремлевские звезды. Детская морилка. Сны о поцелуях в щеку.

Чем любить и умирать, лучше фэнтези читать
zabriskie_joint
Лучшие фильмы июня

Посмеется над текстом лучший другCollapse )

?

Log in

No account? Create an account